«Душа хранит…»:
«Последний романтик» – пожалуй, точнее и не скажешь о В.И. Чичинове.
Высокий, красивый, интеллигентный, чрезвычайно образованный, он сразу бросался в глаза. Наверное, в идеале филолог и должен быть таким – ярким, неординарно мыслящим, болезненно реагирующим на всякого рода «ляпы».
Работал В.И. Чичинов в БГПИ не так долго, и вузу повезло, что в его истории был такой человек …
Сам он родом из Горного Алтая. Мать – легендарная личность, одна из тех, кто боролся за Советскую власть в тех краях. Как студент (он учился в Горно-Алтайском педагогическом институте) отличался тем, что с жадностью вбирал в себя знания. Для ИМЛИ, где он был аспирантом, Чичинов – человек-легенда: провинциал из алтайской глубинки явно превосходил по уровню образованности многих столичных. И так везде: где бы он ни работал, всегда на десять голов выше, тоньше, образованнее, интеллигентнее.
В.И. Чичинов – маргинальная личность, вобравшая в себя культуру и Запада, и Востока, и в этом его уникальность. Будучи человеком западной культуры, он осваивал и бережно сохранял культуру Востока. Так, уже будучи министром культуры Республики Алтай, он организовал гостям нашей научной конференции «Культура и текст» (1996), встречу с «шаманом», с восторгом и гордостью рассказывая о природе Горного Алтая, с удовольствием погружаясь в звуки горлового пения. По сути, он и открыл нам этот феномен.
Культуролог, критик, историк литературы, теоретик, просветитель – и это еще не все ипостаси талантливого человека.
Блестящий лектор, он любой, читаемый им курс литературы, «пропускал» через себя. Необычайно открытый миру, он жил в состояние «распахнутости», при этом с жадностью делясь с окружающими своими находками. Даже «неинтересное» он смог сделать для окружающих увлекательным и запоминающимся. Так, студенты, которым он читал курс «Литература Алтая», поначалу относившиеся весьма скептически к «местному колориту», буквально на глазах оттаивали, начиная воспринимать эту литературу без цинизма и снисходительности, которые присущи молодым. Рассказывая о В.Шукшине, он вспоминал эпизод в начале фильма «Живет такой парень» (снятый в Сростках), где снялся сам: в автобус заходят пассажиры, и в их числе высокий человек – это В.И. Чичинов. Курсы истории зарубежной литературы становились любимыми у студентов: так преподаватель одерживал ежедневные победы, и это были победы духовности над серостью.
Был в то время такой журнал «Собеседник» – первая ласточка раскрепощенной прессы: Валерий Иванович становился для всех именно таким собеседником. И к поездкам по районам края (в те времена каждый преподаватель обязан был по линии общества «Знание» читать лекции для населения) он относился со всей ответственностью: также увлеченно читал лекции обычным людям, не возвышая себя, а приглашая к задушевной беседе.
Валерий Иванович – человек, о которых говорят – «он вне быта»; и, действительно, он как будто напрямую был обращен к бытию. Он мог легко сорваться с обжитого места и, не считаясь с возрастом, начать жить заново. Так, был период, когда он уехал работать в Туву. И работу в тамошнем пединституте никогда не считал потерянным для себя временем. С.С. Каташ в мемориальной статье о Чичинове приводит такой факт: «…когда он уезжал из г. Кызыла, где некоторое время работал в пединституте, студенты подарили полюбившемуся преподавателю национальную чеканку с трогательной надписью “Валерию Ивановичу Чичинову, который прорубил для нас из центра Азии окно в Европу”». А сам Валерий Иванович объяснял свою увлеченность Тувой так: эти кызыльские девочки – благодатный материал, из которого можно лепить все». И он, подобно Пигмалиону, лепил и одухотворял этих девочек, благодарных ему за приобщение к мировой культуре.
Культура для него никогда не была формальным понятием. Валерий Иванович в прямом смысле «переживал» культуру, он просто дышать не мог без культуры. Читал абсолютно все, был в курсе всех новинок, всех новых журналов, даже маленьких газет. И везде находил изюминку, мог так повернуть прочитанный материал, что буквально захватывал собеседника, приобщая его к своим размышлениям.
Еще об одной черте. Конечно, он иногда казался «белой вороной»: слишком уж выделялся из серого фона, не совпадал с ним. В период всеобщей «зачумленности», «автоматизированости», когда никто не смел «свое суждение иметь», он довольно смело разрушал стереотипы. Так, политический клуб, который ему поручили вести партийные власти вуза, получил название «Гренада», созвучное стихотворению М. Светлова. Он учил студентов тому, что и «политика» может быть интересной. К счастью, тогда еще не было таких жутких пиаров и пр. «нечистоты». Еще нельзя было критиковать «партийность» и «народность» как критерии художественности, а он уже расставлял иные акценты. Как-то ему поручили от парткома (была такая вездесущая организация в БГПИ и не только) написать доклад к вузовскому вечеру 8 марта. Что может быть скучнее всем надоевших мероприятий? Он из этого сделал, как всегда, такое неординарное событие: прочитанный им доклад ректор В.Н. Гончаров тут же схватил и понес в Крайком. Думается, что потом этот доклад не однажды номенклатурные деятели где-то читали, демонстрируя свою эрудицию. А в докладе красной нитью проходила мысль о том, что революционные вожди – обычные люди, которые могли, забыв обо всем, просто любить женщину. Цитируя письма К. Маркса и др., Валерий Иванович показал красоту настоящего, всепоглощающего чувства.
Откликаясь на все, на любой «прорыв» студентов в культуру, он, не считаясь со временем, приходил на все вечера, подготовленные студенты, и раскрывался для них с неожиданной стороны. И они ценили его за это. Так, напр., на вечере поэзии, посвященном А.Вознесенскому (его подготовила всеми склоняемая 214 группа), он сознался, что сегодня дорогу «мерил» стихами, соизмеряя каждый шаг с ритмом стихов. Знал, конечно, очень много наизусть и читал прекрасно.
Уже в последние годы, будучи отягощенным огромными проблемами, связанными с должностью министра культуры Горного Алтая, он мечтал о тихом существовании где-нибудь под Питером, на берегу Финского залива, о маленьком домике, напр., в Сестрорецке.
Его дочь – Олеся – в какой-то мере воплотила эту мечту: окончив Полярную академию в Санкт-Петербурге, она преподавала там французский, летала в Париж…
Его супруга – Татьяна Андреевна, успешно защитив талантливую кандидатскую диссертацию о М.Цветаевой, продолжает работать в Горно-Алтайском университете. Пишет стихи. /Г.П. Козубовская/.

Лариса Алексеевна Юровская
Сказки, былины, серьёзная литература от Чайки

 

 

Юная (вечно)

Работящая

Основательная

Взыскательная

Самоотверженная

Красноречивая

Авторитетная

Яркая

 

Любимая

Азартная

Разносторонняя

Искренняя

Справедливая

Аккуратная

 

Артистичная

Любознательная

Естественная

Классная

Свободная

Ершистая

Единственная

Великодушная

Нежная

Активная

– и всё это
Юровская Лариса Алексеевна!
Сказочница, рассказчица, былиноисполнительница, частушкосочинительница, фольклоропреподавательница! /Г.П. Синельникова/

Нина Васильевна Червоткина

Нет, пожалуй, на филологическом факультете преподавателей, кто бы ни учился у Нины Васильевны Червоткиной. А если уже не довелось, то, конечно, слышали. Много десятилетий, с 1965 по 1989 год, работал на факультете такой преподаватель – Нина Васильевна. Дисциплины вела наисложнейшие – «Античная литература», «Детская литература», «Методика преподавания литературы», куратором была, заместителем декана. Жила этим и удавалось ей сделать так, чтобы литературой, творчеством дышали студенты. Дыхания этого многим хватает на всю жизнь. Архив домашний в этом не слукавит.
Вот письмо Алексея Верещагина 1996 года: «7 марта побывали у Вас, как будто жажду утолили. Ходим к Вам, как на встречу с юностью. И Вашего душевного тепла хватит на всех нас. Помните, что Вы нам нужны и мы всегда с Вами. Будьте всегда так же добры и прекрасны своей особой красотой, которая притягивает к Вам нас, ваших учеников. С Вами мы всегда как в 1963 году. Все впереди и жизнь прекрасна!». Этот класс 1963 года выпуска, школы № 27 г. Барнаула дружен до сих пор, а прошло ведь 47 лет. Их классным руководителем была Нина Васильевна, и все эти годы оставалась рядом с учениками.
А вот благодарные практиканты, вкусив первый методический хлеб, пишут Нине Васильевне:
«Время практики лихое…
Но в суровый, тяжкий час
И улыбкой, и приветом
Вы поддерживали нас.
Мы благодарны Вам за это,
И от души желаем Вам
Здоровья, счастья, солнца, света
С улыбкой доброй пополам».

Дату установить не удалось, но под этими стихами готовы подписаться многие поколения выпускников филологического факультета.
У талантливого преподавателя и талантливые ученики, что, например, подтверждает «шутка в знак всегдашнего сердечного расположения с пожеланиями добра и света», обращенная к Нине Васильевне:
«Вышла из мрака младая, с перстами пурпурными Эос…
Нина Васильевна, Вас ей и видеть и слышать хотелось!
Вы нам поведали, миф извлекая из мрака,
Как проходила большая троянская драка.
Если б Ахилл среброногий давно не пленился Еленой,
Он бы за Вами в Сибирь прибежал непременно.
Вами увлекшись, в доспехах, и смел, и неистов,
Он бы приличным, наверно, мог стать методистом.
Или наскучив гоняться за счастьем на воле,
Слыл бы хорошим наглядным пособием в школе.
Вставши у стенки с плакатом и картою рядом,
Вас ободрял бы и древним, и греческим взглядом.
Вас не давал бы невежам-хвостистам в обиду,
Всех устрашая своим древнегреческим видом».

Автор «шутки» - бывшая студентка Виктория Дубровская.

Много сделано Ниной Васильевной, многое благодарные ученики успели сказать при жизни, многое тихо помнится сейчас, когда рядом Учителя уже нет /Н.А. Матвеева/.

Ирина Константиновна Черникова

 

Родилась в Перми, окончила филологический факультет в Свердловском университете, работала в Барнауле: сначала в БГПИ, потом в БГПУ, доцент кафедры русской и зарубежной литературы
Ирина Константиновна была интересным и целеустремленным человеком.
Душезнайцы считают, что человек во многом определяется так называемым «географическим шагом». У Ирины Константиновны географический шаг в ее жизни и судьбе отразился трижды:
Во-первых, тяга к зарубежной литературе. Студенты помнят, как Ирина Константиновна с любовью рассказывала о Шекспире, читала его сонеты, ненавязчиво грозилась проверить читательский дневник у каждого после просмотра телеспектакля «Генрих IV». А ещё –шоколадные конфеты на экзамене… И огромная библиотека, в которой не только классика Зарубежья, но и «толстые журналы», и любимый «ИЛ» (журнал «Иностранная литература»), который можно было увидеть в любом уголке квартиры.
Во-вторых, тяга к путешествиям: Волга, Байкал, Прибалтика, Болгария, США и т.д., и это ежегодно. И из каждого путешествия И.К. привозила огромное количество фотографий (первоначально – плёнок, которые сама и проявляла). Да и фотографироваться Ирина Константиновна любила!
В-третьих – ее увлечение классической музыкой: оперной, симфонической, особенно вокалом. Любимая певица – Елена Образцова. Ее пение Ирина Константиновна могла слушать бесконечно. Свою любовь к театру, опере, балету Ирина Константиновна старалась передать студентам: устраивала дома просмотры интересных спектаклей, рассказывала об увиденных ею… /В.М. Иванова/

Декан

Пронзительные голубые глаза: яркие, проникающие, читающие то, что ты и сам ещё не успел подумать. Глаза, заставляющие студента замирать, быть собраннее и ответственнее. Строгость, логичность, умение убеждать, предвидеть и отделять зёрна от плевел, замечать важное, главное, поддерживать инициативу.. и прощать «недотёпам» пропуски занятий. Полина Петровна Кондрусова – мой первый декан, человек, благодаря которому я занимаюсь любимым делом. Её образ вызывал у меня удивительное ощущение основательности и всемогущества. И, наверное, не у меня одной. Полина Петровна умела помогать, быстро принимать нужные решения. Стоять за своих. Сопереживать. И если нужно, как говорила она сама, «и врезать». Словом, конечно.
Моя личная первая встреча – в середине сентября 1982 г. Я – первокурсница, пришедшая отпрашиваться на соревнования по волейболу, Полина Петровна – декан, не жаловавший тех, кто пропускает занятия. Под строгим и хитрым взглядом Кондрусовой пришлось дать обещание, что буду учиться хорошо, а если получится – на «отлично». Спасибо П.П. и моим преподавателям – обещание выполнено… Важное событие тех лет - педпрактика в школе, у меня - в 55 - ой. Не всё шло хорошо и гладко, и Полина Петровна смогла убедить даже Марию Ильиничну, учителя-куратора, что всё придёт с опытом, и у меня получится. Хочется думать, что и здесь интуиция Полины Петровны оказалась права.
К счастью, мне пришлось много общаться с Полиной Петровной – бурная комсомольская жизнь факультета, строительные и педагогические отряды, смотры художественной самодеятельности. Сколько энергии, оптимизма, иронии и самоотдачи! Выдержки, терпения и уважения к нам, молодым! Спасибо, Полина Петровна… /Е. Косых/

Дмитрий Андреевич Иванов

Томич, окончил Томский университет в начале 50-х годов, там же в Томске работал на кафедре литературы, что уже само по себе обеспечивало ему репутацию толкового филолога. Авторитет томской филологической школы сомнению не подвергается и остается незыблемым на все времена. На филологическом факультете БГПИ Д.А. появился в качестве заведующего кафедрой литературы в 1972 м году и проработал в этом качестве 12 лет. Кафедру получил с наследством от незабвенной Галины Максимовны Шленской, которая переехала в Красноярск. Я вспоминаю ее отъезд как обрушившееся на нас сиротство, более того - было ощущение такой боли, будто душу вынули у кафедры. Прямо скажем, психологически сложная ситуация для нового заведующего и человека со стороны. Был ореол, был идеал, была память, все воспринималось в сравнении с Г.М. не в пользу варяга из Томска. Однако…Высокий, красивый, черноглазый мужчина в расцвете лет оказался еще и умным. Во всяком случае, вел себя достойно, умно - по-мужски. «Школами» не кичился, предшественников не критиковал, сам не высовывался, репрессий (при всей их популярности в ту эпоху) не практиковал. Долго ли, коротко ли протекало время, но, в конце концов, мудрость и адекватность шефа были оценены даже самыми строптивыми преподавателями. Дмитрий Андреевич читал довольно-таки сложные курсы – теорию литературы и новейшую зарубежную литературу. Помню, в месячник открытых занятий мы с Викторией Васильевной пришли к нему на лекцию, а в обсуждении оной решили быть принципиально критичными. Сейчас я понимаю, что говорили правильные вещи и по существу, но как-то задиристо, мне кажется, говорили. Ожидаемой реакции не последовало. Память - барышня избирательная. Моя память о Дмитрии Андреевиче позитивно благодарная, с ним не связаны ни стрессы, ни обиды. Он всегда был собран и сбалансирован, во всяком случае, в общении со мной - ровным и корректным. В нем был какой-то доступный аристократизм. Уже позднее я узнала, что в наши строгие партийные времена он оберегал и защищал кафедру. А для этого нужен был характер. И он у него был. Чувство симпатии к Д.А. Иванову у меня возникло с открытием мною его личностных качеств и необыкновенных человеческих страстей. Он был из актерской семьи, хорошо знал и понимал театр, любил книги, имел богатую для времен самиздата библиотеку. Безусловно начитан, категорически образован. Но в нём проявлялось еще нечто милое, какая-то домашняя детскость, когда случалось общаться с ним в неформальной обстановке. Главное, чем дорожил Дмитрий Андреевич, это дом, в котором все было сделано его руками с заботой о нежной супруге («чтобы В.М. было удобно», «чтобы она невзначай не поранила руки»). Дом-семья, родители, Шурена и Джу. А еще он любил цветы. Дизайн и диковинные растения, и рыбки необыкновенной красоты, и неожиданные для городской квартиры белки - все это в доме тоже им эстетически безупречно было оформлено. В этом доме были рады гостям, в нем был запах печеного теста. В другом случае я бы сказала «стряпни», но слово это грубое, неэстетичное по отношению к шедеврам кулинарного искусства Валентины Михайловны До сих пор пользуюсь ее рецептами, но догнать в мастерстве не удается.
Еще вспоминаются пронзительные глаза Дмитрия Андреевича после больницы и перенесенной операции. В них было такое жизнелюбие, такая жажда жизни, что больно было в эти глаза смотреть, догадываясь о диагнозе. Он собирался долго жить и жить счастливо. Помню ощущение глухой пустоты, когда этот человек от нас ушел. И сейчас, когда воспоминание о нем в глаголах прошедшего времени, сердце печалится… /Э.П. Хомич/

Екатерина Яковлевна Болгова

Екатерина Яковлевна родилась в 1928 году. Кандидат филологических наук, доцент, многие годы руководила кафедрой русского языка, была требовательной заведующей (к этому обязывала её должность). На заседаниях кафедры часто обсуждали лекции преподавателей. Кафедралы также отчитывались о лекциях, прочитанных барнаульцам, жителям края («О культуре русской речи»; «Русский язык – язык межнационального общения»; «Русский язык за рубежом» и т.д.). Некоторое время Екатерина Яковлевна была деканом факультета. Вместе с членами кафедры посещала сельские школы и выступала перед учителями, а также участвовала на языковедческих конференциях, выступая по проблемам синтаксиса.
Вне работы Екатерина Яковлевна – доброжелательный человек, гостеприимная хозяйка, мать двух дочерей, а сейчас и бабушка.
За многолетний труд Екатерина Яковлевна Болгова имела многочисленные благодарности. /В.Г. Бурмагина/

Геннадий Александрович Пак

Для нас он был Ген Санычем. Мудрый демократичный преподаватель с редким чувством юмора и с искрой лукавинки в корейских глазах.

1991 год. Экзамен по фонетике у Ген Саныча. Малолетние оболтусы мужеского пола фланируют по коридору 2 этажа общежития № 3, где тогда находился филологический. Для некоторых из них кружки и запятые после звуков транскрипции являются корейской грамотой. Как не впасть в отчаяние? Двери кабинета, в котором идет экзамен, открываются и из них выскакивает Олег Варфоломеев, стремительно устремляясь на другой этаж общежития. Короткие поиски и шахматная доска найдена. Если студент сыграет, хотя бы одну партию вничью с маэстро – экзамен с высокой оценкой. Желающих было трое, но никто ни разу не смог достойно противостоять гроссмейстеру. Тем не менее, все получили «удовлетворительно» и счастливые вернулись домой.
1992 год. Новый корпус на Молодежной. Курилка в туалете. Легкая потасовка между филологами-мужчинами. Входит Ген Саныч. Моментально поймав юношеский задор, комментирует: «Я тоже занимался боксом», включаясь в общую толкотню. Немая сцена и бесконечное уважение в глазах студентов.
1993 год. Самые запоминающиеся занятия. 1 час 20 минут лекции делится на две составляющие: мудрая часовая беседа о жизни и двадцатиминутный четкий, логичный материал по теме. Тогда такую манеру мы считали пустой болтовней, но время все расставило по местам. Мудрость доцента Пака просто не знала границ, при этом ни одного псевдонаучного слова на «птичьем» языке. Ген Саныч в житейских байках рассказывал о методах обучения грамотности даже абсолютно безграмотных школьников. Опираясь на гимназические практики педагогов ХIХ века, он за неделю из безнадежных двоечников делал знатоков пунктуации и орфографии. Причем, ничего нового не изобретал. Школьник писал диктант, наставник проверял и исправлял красным все ошибки. После этого объяснял все орфограммы, где ученик ошибся. Здесь же диктант переписывался еще раз. И снова та же процедура. И так до момента полного отсутствия ошибок. Семь дней, а, значит, семь разных диктантов (один в день) творили чудо. В школах просто не верили в такое. Подобные лингвистические опыты он с удовольствием внедрял и в родном вузе. Как-то на вступительном диктанте на факультет физической культуры, все абитуриенты не сделали ни одной синтаксической ошибки, хотя диктанты были красными от орфографии. Когда комиссия проверяла безупречные работы с многоточиями, тире и точками с запятой, никто не мог поверить в 100-процентую пунктуационную грамотность. И этот феномен остался бы загадкой, если бы сам экзаменующий «не сдался». Оказывается, во время диктовки, Пак активно жестикулировал левой рукой, рисуя в нужных местах воздушные запятые и двоеточия. Будущие чемпионы пристально следили за рукой и переносили знаки в свои письменные работы. Вот эта добродушная хитринка была присуща Ген Санычу.
Командировка в филиал. Было время, когда преподаватели ездили в города края и читали там лекции в колледжах. Обычно командировка занимала 2-3 дня. Большой удачей была поездка в Славгород, где мы с Паком два вечера провели в чудных беседах. Точнее это были монологи старшего, а младший просто внимал. И было чему. С удивлением для себя узнал, что в Россию переселялись только пять корейских родов (Цой, Ким, Пак, Ли и Хван), и все они в культ личности были практически уничтожены. Семье Ген Саныча повезло: ее большая часть выжила в Ленинграде. Там молодой кореец блестяще защитил кандидатскую диссертацию, входил в лабораторию, открывшую миру математическую лингвистику, активно общался с диссидентами, переводил русскую поэзию на корейский и многое другое. В полуночных беседах возникали знаковые имена, например, Лев Гумилев, с которым Ген Саныч общался в дружеских компаниях.
Один из любимых рассказов – переезд в Барнаул. Оказавшись в гостях в столице края, молодой кандидат наук должен был передать письмо ректору тогда еще БГПИ. Придя в только что возведенный корпус на проспекте Социалистическом, Ген Саныч увидел на входе человека, который на стремянке вкручивал лампочку. Молодой ленинградец поинтересовался, где можно найти ректора. Монтер слез со стремянки, вытер руки и проводил гостя до кабинета. После чего собственным ключем открыл дверь, сел в кресло главного человека института и стал подозрительно расспрашивать: кто вы, откуда вы и так далее. Взял адрес, и в сентябре в Ленинград пришло письмо – мол, приезжайте, новенькая квартира ждет. Так, на историко-филологическом факультете БГПИ появился первый кандидат филологических наук из Северной столицы.
Доцент Пак обладал колоссальной эрудицией и стоил нескольких профессоров. Не было ни одного вопроса, который бы вызвал у него затруднение. Так, интересуясь археологией, я пытал многих лингвистов о происхождении и перемещении языка скифов. Никто не давал внятного ответа. Никто, кроме, Ген Саныча. Он легко навскидку ответил: «Это какой-нибудь язык Кавказа, скорее всего сегодня он растворился в осетинском языке». Сегодняшние лингвистические данные подтверждают его гипотезу. На всю жизнь запомнил историю, которая во многом сформировала и меня. Пак рассказывал о начале восьмидесятых годов, когда их по тогдашней традиции отправили в колхоз контролировать студентов. С ним в бытовке полтора месяца жил аспирант, читающий все это время учебник синтаксиса. Ген Саныч удивлялся: «Как можно полтора месяца жить с одной книгой, да еще такой!».
В конце 90-х Геннадия Александровича «ушли на пенсию». Не знаю как у других, но у меня эта ситуация вызвала душевную боль. С уходом с факультета доцента Пака, ушла добрая традиция и часть истории. Не удержали. Пришли новые герои и новые времена /Сергей Мансков/.